Велосипедные педали проворачиваются с трудом, и каждый нажим ногой приходится совершать весом всего тела, но клубок мыслей в голове тяжелее, поэтому знакомая дорога незаметно для меня самой вдруг резко кончилась.
Пара десятков метров пешком - и я на месте. "Железный конь" уверено бредёт рядом, чуть подтанцовывая на встречных булыжниках. Старый собор, свернувшийся в клубок и подрёмывающий, резко приподнимает ухо-колокольню и косится на меня подслеповатым глазом запылённого оконного стекла.
- А, это ты, - будто вздыхает он, обдавая меня вместе с велосипедом облаком кирпичной крошки и дорожной пыли. Поёжившись ветхими осколками лесов он подставляет искорёженный бок августовскому солнцу.
- Привет! Ну, как ты?, - поглаживаю битый камень с остатками почти 100-летней побелки.
- Жду, - будто бы вздыхает розово-палевый гигант.
Из разбитого стекла второго этажа вылетает любопытный воробей и усаживается на край доски, вколоченной поперёк оконного проёма, посматривает на меня любопытным чёрным глазком. Мелкая дрожь волной проходит по телу храма, он вскидывает невидимую лапу и скоро чешется, отгоняя назойливую птицу.
- Ну, давай, выкладывай.
Выступающая алтарная часть будто вздувается от глубокого дыхания.
- А ты всё такой же прекрасный, - мысленно проговариваю и ощупываю взглядом лепные орнаменты , поросшие дёрном тяжёлые плиты основания, некогда ясную геометрию стен и перекрытий. - И такой величавый в своём запустении!
Старый собор чуть качнулся, посыпался песок с выступов декора и истлевший строительный сор под порывом ветра умчался в низину под горой, рассыпался над заводскими заброшенными корпусами. Сиреневое пронзительное и низкое небо последних дней лета накрыло городок и пригладило ершистую ломкость шкуры каменного зверя.
- Уезжаешь? - его внутренний тихий гул под ладонью стал совсем ощутимым.
- Да, так надо. Обними меня.
Огромный горячий бок придвинулся к спине и большой собакой потёрся о позвоночник.
- Не говори ничего. Чувствуй.
Мягкий медленный толчок между лопаток заставил закрыть глаза и приникнуть плотнее к шершавой стене. Пробивающийся через сомкнутые веки рыжий свет завторил тёплому живому комку за спиной. Концентрическими кругами пошли по телу волны: обмякли ладони, затеплилось в груди, расслабился крестец и, высвобождаясь из оболочки земных забот, стопы плавно оторвались от земли. Подъём был почти не ощутим. Бережное покачивание в ультрамариновых объятиях, убаюкивающая теплота и свет сделали меня невесомой и прозрачной. Раскинула руки крестообразно - и я плыву на спине по воздушному океану, купаюсь в световых лучах. И сердце так низко. И так хорошо!
Плавно-плавно я опускаюсь на прежнее место: вот уже пальцы опущенных рук ощущают зернистую каменную броню, вот он, мой оберег, за самой спиной, пофыркивает чешуйками сухой штукатурки и шевелит гребнем из барабанов под куполами. Слышу его.
Обнимаю шершавую стену, осторожно целую осколок полуколонны. Примяв окованный летним зноем куст чертополоха, поднимаюсь на приступку из груды камней и кусков застывшего цемента, чтобы погладить пустоту внутри киота.
- Я вернусь. Я обязательно вернусь к тебе.
- Я знаю.
- Так хочется, чтобы твои колокола снова зазвучали...
- Всему своё время.
Путь обратно был пешим, скорым и лёгким. Подталкивать велосипед в гору навстречу обжигающему солнцу, вспоминая, как махнул хвостом-пристройкой на прощание мой древний друг, хотелось бесконечно. И ноги были лёгкие. И переполняло ликование. И пели колокола внутри. И долго-долго растрёпанный затылок ощущал горячее дуновение - напутствие старого храма.
***
Через 20 лет мы снова встретимся, когда колокола на воскрешённой колокольне зазвучат по-настоящему