Чем пахнет Новый год? Нет, не мандаринами и шоколадом. Настоящий Новый год не так прост. Он раскрывается постепенно через мельчайшие детали: новые, висящие совсем низко огромные звёзды на глубоком небосклоне; суховатую резную снежинку на вязаной варежке, посверкивающую в лучах фонаря; хрустящий, ни с чем не сравнимый звук шагов по нечищеной дорожке. Но главное — запахи. Они появляются один за другим прямо перед самой долгожданной ночью, наслаиваются, дополняют друг друга, соединяются в целую симфонию праздничного духа.
Первым становится ощутимее запах сырых дров, разгорающихся в печи-голландке: смешиваясь с дыханием тлеющей в первых языках пламени бумаги и шерстяной испариной оттаивающих валенок, он тянется, как основная нота в мелодии, крепясь и всё смелее заявляя о себе.
Потом приходит запах морозной свежести от только что принесённых после выхлопывания и чистки снегом ковриков, пледов, подушек. Они, неуклюже сбившись в кучу в углу комнаты, медленно оседают и вновь наполняются теплом и ощущением человеческого присутствия.
А после всё перекрывает собой клейко-пыльный запах мокрого картона — это вносятся в дом с веранды коробки с ёлочными игрушками, мишурой и прочей радостной атрибутикой. И старая пластмассовая ёлка оживает от этого запаха, приобретает торжественный вид и, слегка подбоченясь, ждёт украшений и внимания. И вся суета сама собой организуется вокруг неё, и каждый готов внести свою лепту в это мистическое действо, ну, или хоть одним глазком поглядеть на разворачивание фигурок Деда Мороза и Снегурочки из полиэтиленового плена, ощутить кончиками пальцев ледяное золото ёлочных шаров, засветиться ожиданием волшебства вместе с только что включённой разноцветной гирляндой...
***
Смотри, твой любимый шарик сверху: вот там, в вате, — подсказываю я брату, разбирающему ёлочные игрушки.
— Точно! — он вынимает из коробки глянцевый, ярко-фиолетовый стеклянный шар. — Он тогда, наверное, единственный остался в живых после нападения кота на ёлку! А вот ещё морской конёк, его родственник.
— Там где-то должны быть совсем старые игрушки на прищепках. Давай ими тоже ёлку украсим, будет немного ретро, как у бабушки.
— Конечно! Держи, вот как раз космонавт нашёлся, — он протягивает мне фигурку, стоящую по стойке смирно на металлической прищепке. — Вот флажки из открыток ещё...
— Открытки! Надо же, и они сохранились! Подписанные. Повесим на печку.
— Так, а это что такое? — рука моего помощника скрывается под толстыми слоями ваты, и по серьёзному выражению лица доморощенного декоратора становится понятно, что коробка с игрушками таит ещё немало сюрпризов. Наконец, на свет извлекается мерцающая пустота.
— Что это?
— Представляешь, сосулька! — торжественно провозглашает брат, аккуратно снимая остатки ваты с прозрачного, сияющего стекла тонкой работы. — Как настоящая!
Сосулька подмигивала бликами на волнистых боках, переливалась рыжим огнём и бирюзой и восхитительно растворялась в пространстве при движении руки.
— Оооо!
— Ух ты! Крепкая!
Именно в этот момент раздался хруст, и алюминиевый подвес в сопровождении крупных стеклянных обломков упали на пол. А вслед за ними упала крупная красная капля.
На раскрытой ладони красовались порезы и воткнутые мелкие осколки.
— Спокойно! Руку вверх! Вот так, дай я посмотрю...
Зачем-то поднявший вверх обе руки, брат притворился пучеглазой статуей.
— Похоже, и под кожу часть попала, самим не вытащить. Скорее в приёмный покой!
Наспех одеваемся, нелепо укутываемся от мороза, натягиваем шапки и валенки, выбегаем к подъехавшему такси. В последний момент зацепляюсь варежкой за крючок для сумок. Хрррр, рвутся, ползут ровные строчки, из образовавшейся дыры на ладонной части выволакивается длинная нитка. Некогда, некогда...
Принимающий доктор меланхолично отхлёбывает чай и, не отрываясь от заполнения бумаг, вопрошает:
— Что у вас?
— У нас сосулька, — бодро отвечает брат.
— Порезались или прилипли? — продолжает доктор в той же манере.
— Да нет, у нас искусственная, — констатирую я.
— Так, проходите. Это уже интересно, — врач удивлённо глядит поверх очков на нас, пришедших ряженых: один с поднятой вверх рукой, другая с «хвостом» из распустившейся варежки. — А вы в коридоре подождите.
Одолженной у вахтёрши иглой пытаюсь наспех зашить образовавшуюся дыру. За закрытой дверью зашивают ладонь брату после извлечения осколков. Зашивается уходящий год, залатывается сердечная прореха. Тянутся нити судьбы, складываются в ровную строчку, переплетаются, связываются в узелки...
***
Сумерки были синие-синие. Такого насыщенного сапфирового цвета мог быть только чистый, только что выпавший снег под декабрьским небом после ясного дня и перед глубокой, тысячезвёздной ночью. Тонкий золотистый месяц проявился уже давно, почти сразу после обеда, и постепенно набирал силу на всё насыщающемся цветом ровном кобальтовом полотне. Всё становится мистически-синим в эти необыкновенные дни, всё замедляется и будто издаёт лёгкое позвякивание при движении: прихватившиеся морозцем ягоды рябины на ветвях, иголочки застывшего узорочьем инея на входной калитке, плавные переливы пара от дыхания. И тени на тропинке невозможно синие, резные, словно их натамповали с помощью трафарета по мерцающему искрами светлому крошеву снежной целины.
Суматошный спаниель с шумом и лаем первый выкатился из открытых дверей в морозную сказку: пёстрым клубком завертелся, запрыгал по тропинке, сиганул в сугроб, похватал зубами снежные хлопья, выпрыгнул обратно, радостно отряхиваясь.
— Нельзя, Рич! Ко мне!
Брат еле изловил суетливого друга, чтобы прицепить поводок к шлейке. "Ну, идём, идём. Что, пробежимся? Догоняй!" И я бегу следом, прикрываю на ходу нос и рот от обжигающего холода, то и дело проваливаюсь в очередной снежный занос, перепрыгиваю препятствие, оступаюсь и бегу дальше, туда, в колышащуюся впереди синеву, туда, где мчится в новый год радостный пёс, волоча за собой еле поспевающих хозяев, туда, где совсем взрослый младший брат снова готов к приключениям и неизведанным путешествиям. Летим в таинственное будущее, оставляя позади тяжёлый груз мыслей и принятых решений, зная, что уже выставлен на продажу родительский дом и что прошлое взмывает вверх с мириадами поднятых подошвами снежинок и оседает в сердечной глубине. Мы бежим что есть сил, сбиваясь, налетая друг на друга, крича и смеясь, размазывая по лицу слюни, сопли и слёзы, сворачивая мимо и возвращаясь на дорожку, туда, куда несут ноги по притаившимся в ожидании ночной суматохи улицам и переулкам, туда, где за поворотом вот-вот засветится то самое родное окно, где мерцает огнями ёлка, где пахнет сладкой выпечкой и золой, мандаринами и праздником. Где мама. Где всегда ждут. Туда, где живёт любовь.